Скорее всего система организации власти у гуннов существенно отличалась от схем, привычных для европейских варваров. Управление у гуннов было, судя по всему, организовано не столько личным примером или контролем со стороны вождя-воина (как у римского императора или германского короля), сколько через посредство узкого круга приближённых к правителю лиц. Эти лица были организованны в какое-то подобие бюрократического аппарата и формально выполняли лишь хозяйственые задачи по организации быта монарха. Вполне вероятно, в начале такая форма осуществления власти не вызывала у воинственной германской знати ничего, кроме презрения - презрения к трусости (=невоинственности). Но в последней четверти IV в. последовали неожиданные и труднообъяснимые для традиционного германского сознания события - разгром готов Германариха и установление всевластия гуннских владык. Германская знать была поставлена перед необходимостью пересмотреть своё отношение к гуннской системе власти, тем более что вскоре многие германские вожди вошли в состав элиты нового политического образования (см. например, Iord. Get. 200: остгот Валамир, гепид Ардарих). К тому же это новое политическое образование оказалось способным не только подчинить практически все германские народы за пределами римской империи, но и обложить выплатами обе части империи - западную и восточную. Новая жизнь создала новые вкусы и новые ценности постепенно вошли в германскую политическую культуру: среди них и новое представление о правителе.

В связи с этим в сознании современной Аттиле прогуннской германской знати и сформировался образ Аттилы - наиболее яркого правителя гуннов. В этом образе у германских народов причудливо соединились представления о политически и магически могущественном короле с образом безвольного (лично не воюющего) владыки. Прежний реконструированный мною образ презренного трусливого правителя теперь должен был трансформироваться в образ беспечного или самоуверенного короля (возможно самоуверенного по причине владения магическими сокровищами - сокровищами Будли/Мундзука, - или же "меча Марса"). Столь могущественный король, как например Аттила или Руга, не мог быть труслив. Значит он безволен от беспечности, самоуверености, опьянения вином или властью, тем более что сам Аттила, видимо, давал повод к такого рода оценкам (см. Iord. Get. 183 о самоуверенности Аттилы и о приобретении "Марсова меча"). Таким образом, столкновение западного германского сознания с чуждым для него феноменом правителя, управляющего подчинёнными, не только привычными для германцев методами, но и через различные административные структуры (например, с помощью двора), вызвало рождение этого необычного образа пассивного владыки. Германское сознание по-своему истолковало в более привычных ему образах новую реальность, принесённую из глубин совершенно иного культурного круга - степей Зауралья, Средней и Центральной Азии.

Можно реконструировать некоторые черты этого образа: щедрый и гостеприимный правитель, навевающий ужас на врагов, славный и добродетельный, богатый и могущественный (и даже: страшный в гневе), но вместе с тем легко попадающий под влияние доверенных лиц, несколько безвольный и невоинственнный, не участвующий даже в судьбоносных для него событиях, приводящих-таки в конце концов (согласно наиболее проздней версии эпоса) к его гибели. Эту странную безвольность образа Аттилы нельзя попытаться списать на якобы изначальную негативность образа Аттилы в представлениях германцев. О том, что Аттила изначально воспринимался значительной частью германской знати как несомненно положительный правитель безусловно свидетельствует разобранный выше текст "Видсида". Не исключено, что этот новый образ наложился на древнее европейское представление о царе-жреце, но влияние такой теократической традиции на формирование германского образа Аттилы мне представляется весьма незначительным.

Сила влияния образа Аттилы была обусловлена небывалым военным успехом гуннов, подчинивших себе весь барбарикум и частично Романию и установивших свой контроль за многими его сокровищами, обладавшими с точки зрения германцев магическими силами. Если бы гунны не разгромили готов Германариха, то возможно, что германский мир так и не заметил бы эту непривычную для себя форму организации власти, как, видимо, не замечал он и самих гуннов до 375 г. Слишком сильно было различие в сфере коллективного подсознательного между двумя культурными мирами - миром германцев и миром азиатских кочевников. И только катастрофа 375 г.   дала толчок к некоторой перестройке германской ментальности, что и выразилось в конечном счёте в формировании образа Аттилы.

После смерти Аттилы в его государстве началась борьба за первенство между его сыновьями и вождями наиболее сильных германских племён, закончившаяся изгнанем и частичной гибелью как самих гуннов, так и части их германских союзников. Трагика этих событий и отразилась, по мнению Курта Вайса, в раннем слое эпоса о Нибелунгах.  Исторически засвидетельствованное активное участие германской знати в этой борьбе свидетельствует о том, что эта знать ещё во время Аттилы имела весьма высокий статус при его дворе и отнюдь не воспринимала гуннскую державу как нечто совершенно чуждое. Более того, к этому времени уже возник общегерманско-гуннский слой знати - слой людей, бывших в одно и то же время и гуннами, и германцами. По меньшей мере наши источники указывают на то, что германские вожди этого времени претендовали на известную долю политического наследства Аттилы. Сам факт превращения песни о гибели сыновей Аттилы в германский "национальный" эпос свидетельствует об идеологической преемственности между двором Аттилы и дворами германских королей последующего времени (например, двором Хильдерика у франков). Иначе говоря, политический опыт гуннской державы явно не был отринут германской знатью сразу же после смерти Аттилы, но был хотя бы отчасти включён в набор политических ценностей германского мира.

На эту же идеологическую преемственность указывает и сам образ Аттилы/Этлы-Атли-Этцеля, который являет собой ключевую фигуру многих сюжетов. В своих основных чертах образ Аттилы - могущественного, но несколько безвольного правителя, - не только широко распространился среди европейской (видимо, не только варварской!) элиты того времени, но и сохранялся в общественном сознании германского мира на протяжении нескольких столетий. Параллельно с ним по крайней мере в течение нескольких десятилетий сохранялись и отдельные культурные элементы, унаследованные от гуннского мира.